Этюд для монографии

1989.
Виталий Комар и Александр Меламид, художники, основатели "Соц-Арта"

На протяжении последних ста лет, художественная критика неоднократно сталкивалась с сенсационными открытиями новых имён русских художников. Не менее интересным сюрпризом для западного зрителя может оказаться знакомство с творчеством Сурена Арутюняна. Жизнь природы, её дыхание, овевающие тело и душу – вот тема его работ, соединяющих реальность и мистификацию, фотографию и живопись, бумагу и холст. Объ- ективное и субъективное, подобно холодной и горячей воде, становятся двойственным источником, сотворившим и питающим живую легенду об этом талантливом живописце и фотографе, неутомимом труженике и путешественнике.

Наше знакомство произошло в Москве, в 1973-м году, когда мы работали над концепциями, к некоторым из которых возвращаемся и сейчас. В узком кругу, так называемых, «неофициальных « /официально несуществующих художников, мы знали многих. Биография каждого из них протекала как бы в миниатюрной истории искусств: иконописцы пили водку с сюрреалистами, вместе ругали соцреалистов и вместе продавали свои работы западным туристам. Были среди нас и «гении», уверенные, что открыли абстракционизм чуть ли не веком раньше всех, были и скромные пейзажисты, патриоты русских деревень, посвятившие жизнь любовной фиксации сезонных изменений.

Уже в 70-х годах, в этом полу - подпольном кругу Сурен Арутюнян был одним из известных художников. За сюрреалистическими реминисценциями его ранних картин таилась мечта о «музе дальних странствий», воспетой поэтом Гумилёвым. Выполненные на бумаге, эти небольшие работы напоминали обложку приключенческого романа, завораживающего и таинственного. Любимой книгой его детсва была « Les Merveilles du Monde» 1920-го года /в толстом переплёте, издательского дома» Hachettе», Франция/ , тогдашний эквивалент «National Geographik». Во времена, когда для советских граждан путешествие за границу было редчайшей привелегией, маленкий Сурен часами перелистывал старые страницы, мечтательно вглядывался в манящие пейзажи дальних стран, экзотические фотографии иного мира. Эту книгу он хранит и сейчас.

Художник постоянен в своих симпатиях, глубоко индивидуален, но в то же время остаётся частью тех русских художников, которые сегодня, во времена перестройки, стали привлекать внимание Запада. Истинная трансформация его творчества смогла начаться только тогда, когда известные московские художники 70-х годов перешли от мистификаций к работе с реальностью. Для Сурена поиском новых граней этой реальности стал отъезд из Советского Союза. В тот период по разным причинам уезжали многие… Это был уход в «мир иной» - абстракционисты и пейзажисты, не видящие, как гласит русская поговорка: « дальше собственного носа», образно говоря « умерли» - их место заняли художники с глобальным кругозором, молодые и яркие дарования, такие как Сурен Арутюнян, с его вдохновлённым свыше артистическим отношением к собственной жизни, биографии и индивидуальности. В его последних работах, таких например как диптих «Road to Ait–Benhaddou. Morocco», не выдуманные, а реальные: пейзажист и абстракционист соединились наконец в одном лице.

Оказавшись на Западе, сначала в Скандинавии, затем в Америке, русский художник испытал своего рода опьянение от свободы передвижения, от коктейля разных культур и традиций. Иногда кажется, что мир «двоится» в его далёких от прозаической трезвости диптихах. Сбылись детские сны. В 80-х годах художник много путешествует. Пейзажи Кападокии, штатов Юта и Аризона, Морокко, Туниса, и снова Турции, становятся его излюбленными мотивами. Возвращаясь в Нью-Йорк С.Арутюнян соединяет сделанные во время путешествия фотографии и живописные импровизации, навеянные впечатлениями от поездок. Так возникают его диптихи, триптихи и другие работы. В неподдающемся трём измерениям пространстве между частями своих произведений, художник прессует время между щелчком фотокамеры и актом живописца, между безграничностью интеллектуальной авантюры и ограниченностью пространства своей студии. В конечном итоге, мечта, каждодневный труд и воспоминание соединяются, как соединяются будущее, настоящее и прошлое. В прошлом, как в детском сне осталась Родина и в небесах новых стран видятся миражи всегда родного и любимого лица. Как ненасытный Дон-Жуан, художник – политеист и полигам, проводит каждую новую ночь у входа в иной храм, не изменяя ни христианству, ни мусульманству. Каждая страна – новая любовь. Арутюнян умыкает её образ, фотографирует как похищенную невесту и его мастерская постепенно превращается в гарем алхимика. Он хранит эти фотографии, как подросток хранит эротические открытки и актом тайной любви становится экспрессивная живопись, созданная в одиночестве, вдали от реального объекта страсти. И наконец, в апогее этого эстетического наслаждения приходит акт соития фотографии с полотном – соединение внешнего и внутреннего миров.

Независимо от продолжительности и дальности своего путешествия, наш очарованный странник возвращается каждый раз в одну и ту же исходную точку – в Нью-Йорк, в центр мирового заколдованного круга, в гигантскую матку – фабрику славы и денег: тот «пуп земли» - центр архетипического лабиринта, магической спирали, равно зримой в галактиках, отпечатках наших пальцев и в таких работах С.Арутюняна, как « Poo-Pock \ BellyButtom», диптих «Cappadocia, Turkey» и великолепный триптих «Gooseneck, Utah». Художник любит Америку, особенно Нью-Йорк с его причудливой смесью разных расс и народов. Восточные и западные традиции равно близки ему, выросшему в семье, где гармонически переплелись армянские и русские корни. Иногда мирное существование гармонических начал, особенно в работах навеянных путешествием по Турции, нарушается скорбной нотой, но основная мелодия остаётся космополитической. Это – полифонический Интернационал, но не «левый» и не «правый», а всечеловеческий гимн всем Богам Пантеона, где добро и зло – всего лишь профиль и фас очередного идола.

Диптих «Cappadocia, Turkey» напоминает двуликого Януса. Кроме главной средней линии, совпадающей с вертикальной границей между фотографией и живописью, обе уравновешенные части имеют свою собственную воображаемую ось симметрию. Из традиционно двукрылого ангела диптих мутируетсяв, похожий на бабочку, странный четырёхкрылый летательный аппарат, свободно пересекающий границы и парящий над миром и разумом.

Находясь под гипнозом архетипа симметрии, художник в большинстве случаев помещает фотографическую часть слева, как бы подтверждая право субъективного живописного крыла на парадоксальную правду. И в русском и в английском языках, «правое» означает так же «право» /юр./ и «правильное», а в русском, ещё и истину – «PRAVDA». Иногда кажется, что диптихи Сурена Арутюняна созданы разными полушариями мозга: левым и првым, рациональным и эмоциональным, но после более длительного знакомства с его работами вы начинаете понимать, что в каждой части диптиха проявляется изначальный и вечный дуализм человеческой природы. Мужское и женское начала выражаются художником в диалектических образах единства и борьбы противоположностей: тьма и свет, холодные и горячие тона, округлые и острые линии, вогнутое и выпуклое пространство, дробные и цельные силуэты, устойчивые и динамические массы, ясные и скрытные композиционные схемы…Эти качества свидетельствуют об универсальном содержании, заключённом в его таинственных посланиях написанных как бы сразу на нескольких языках. Но универсальное – невидимая пружина всегда конкретной человеческой биографии и в её контексте граница между фотографическим отпечатком реальности и живописным самовыражением становится сакральной границей между этим и иным миром, пересекать которую позволено только Богам и Героям.

Таким образом, герой массовой культуры – средний турист, проводящий отпуск с фотоаппаратом, поднимается в работах Сурена Арутюняна до уровня демиурга, превращается в Героя гораздо более древних мифов, в амбивалентный символ вечного кочевья и вечной осёдлости.

Нью-Йорк, 1989.